Воспоминания Д.В. Скрынченко о Казанской Духовной Академии

В.Б. Колмаков

Дмитрий Васильевич Скрынченко (1874–1947) принадлежит к православным богословам, чье творчество до недавнего времени было неизвестно общественности. Жизненный путь Дмитрия Скрынченко был традиционным для выходца из сельских церковнослужителей: родился он в с. Песковатка Бобровского уезда Воронежской губернии 21 сентября (ст. ст.) 1874 г. в семье псаломщика.1

После духовного училища и духовной семинарии в Воронеже последовала учеба в Казанской духовной академии. А затем до 1912 г. он преподавал в Минской духовной семинарии и в эти же годы был редактором «Минских епархиальных ведомостей», редактировал правоконсервативную газету «Минское слово». В 1908 г. в Санкт-Петербурге вышла его книга «Ценность жизни по современно-философскому и христианскому учению», а в «Минских епархиальных ведомостях» была напечатаны его богословские статьи и перевод книги епископа Эмесского Немезия.2

После годичного пребывания в Житомире Д.В. Скрынченко с 1913 г. жил в Киеве и преподавал во 2-й Киевской гимназии. Он писал для «Киевлянина», который издавал правый политик В.В. Шульгин, а с 1914 г. сотрудничал в газете «Киев». В это время Д.В. Скрынченко выдвинулся в число ведущих консервативных публицистов своего времени. В период Директории С. Петлюры, в декабре 1918 – январе 1919 г., Д.В. Скрынченко был брошен новыми властями в тюрьму. Он чудом уцелел в феврале – августе 1919 г., когда в Киеве свирепствовал красный террор и многие представители русской интеллигенции были уничтожены. В ноябре 1919 г., перед новым вступлением красных в Киев, Д.В. Скрынченко был вынужден бежать.

После долгих скитаний он нашел приют в Югославии, в г. Нови Сад. Ему удалось быстро овладеть сербским языком, и вскоре он был принят преподавателем истории и русского языка в сербскую гимназию.

В эти годы он сотрудничал в русской эмигрантской прессе и сербских изданиях.

Стремясь сохранить русскую культуру в изгнании, Д.В. Скрынченко основал новисадское отделение «Русской матицы» – общества, созданного русскими беженцами с целью поддержания национальной культуры. Д.В. Скрынченко был участником Русского Всезаграничного Церковного Собора, его имя несколько раз упоминается в списке членов Собора и в качестве секретаря Русского Всезаграничного Церковного Собрания.3

«Мои воспоминания» были написаны Дмитрием Васильевичем Скрынченко в 1923 г., когда у многих людей, оказавшихся в изгнании, возникла потребность осмыслить жизнь дореволюционной России. В дальнейшем Д.В. Скрынченко неоднократно возвращался к воспоминаниям, внося дополнения и помечая их соответствующим годом. В 1943 г., перед приходом Красной армии в Киев, жена Д.В. Скрынченко Александра Иванова (в девичестве Доброславская) вместе с тремя дочерьми и их детьми покинула Киев и вскоре оказалась в Вене. Им удалось наладить переписку с Д.В. Скрынченко. К сожалению, по причине болезни он не смог к ним присоединиться. Видимо, тогда он и передал с кем-то (или послал по почте) рукопись «Воспоминаний» и «Дневника» своим родным, которые находились в Австрии до весны 1945. Из Австрии беженцы после долгих мытарств переправились в Аргентину. Сейчас подлинник «Дневника» и «Воспоминаний» хранятся в Сиднее (Австралия) у Татьяны Львовны Крохмалевой (1941 г. р.), старшей дочери Нины Дмитриевны Скрынченко. Они были переданы ей из Аргентины Н.Д. Скрынченко в 1997 г. Объем воспоминаний превышает 4 п.л. и охватывает период с детства вплоть до вынужденного бегства за границу осенью 1919 г. Копия «Воспоминаний» получена от внучки Д.В. Скрынченко Светланы Царевской, проживающей в Буэнос-Айресе. «Воспоминания» были напечатаны самим Д.В. Скрынченко на машинке в соответствии с дореволюционной русской орфографией. Текст дан в соответствии с правилами современной русской орфографии. Лишь небольшая часть «Воспоминаний» была недавно опубликована.4

Она охватывает период детства и учебы сначала в духовном училище в Задонске и в Воронеже, а затем в Воронежской духовной семинарии. Предлагаемый отрывок является продолжением текста, опубликованного ранее, и интересен тем, что нем живо представлена атмосфера жизни, царившая в Казанской духовной академии в конце XIX в. Кроме того, в воспоминаниях дан неординарный портрет тогдашнего ректора академии архимандрита Антония (Храповицкого) и некоторых видных профессоров. Данный отрывок из «Воспоминаний» является самостоятельным текстом, заглавие которому было дано Д.В. Скрынченко.

В конце XIX в Казань была одним из интеллектуальных центров Православия. Здесь располагалась духовная академия, особенностью которой было миссионерское отделение.5 В 1895 г. ректорское кресло занял архимандрит Антоний, который в 1897 г. стал епископом Чебоксарским, викарием Казанской епархии. Митрополит Антоний сыграл выдающуюся роль в истории русского Православия.

Несмотря на то, что о его жизни и деяниях написано много, биографии Антония не существует, за исключением обширной статьи в «Православной энциклопедии» и недоступного современному российскому читателю «Жизнеописания» митрополита, изданного в США.6 Пять лет ректорства Антония положительно сказались на жизни академической корпорации. «Молодой, живой, увлекающийся, во все вмешивающийся и все преобразующий по-своему, – новый ректор весьма заметно растревожил академическую жизнь и повел ее форсированным шагом», – сообщает «Православная Богословская энциклопедия». И далее: «Никогда не бывало столько, сколько при нем, коллоквиумов, никогда столько не производилось магистров и докторов, не избиралось почетных членов и не выпускалось окончивших (70 в 1900 г.)».7 О деятельности Антония (Храповицкого) в качестве ректора митрополит Мелетий Харбинский вспоминал так: «Он видел, что непосредственное и постоянное общение с учащимися, чего до него почти не было, будет иметь самые благоприятные результаты. И вот это большое дело он делал при помощи устраиваемых у себя в квартире чаепитий».8

Сам ректор читал в академии курс пастырского богословия. Антоний исходил из того, что проповедь есть не только средство передачи учения Церкви, но прежде всего средство пробуждения в пастве глубокого религиозного чувства. «Молодой, высокообразованный, талантливый и обаятельный, с десятилетнего возраста мечтавший стать монахом – архимандрит Антоний был фанатиком монашества.

Его пламенный монашеский дух заражал, увлекал, зажигал сердца… Монашество в нашем представлении благодаря ему возвысилось до идеала сплоченного крепкого братства, ордена, рати Христовой, которая должна спасти церковь от прокуратуры (т.е. синодального устройства – В.К.), вернуть подобающее ей место независимой воспитательницы и духовной наставницы русского народа. Перед нашим взором развертывались грандиозные перспективы: восстановление патриаршества, введение новых церковных начал, переустройства академии в строго церковном духе…»9

То, что Антоний проповедовал, и небезуспешно, идею монашества, вспоминал митрополит Евлогий (Георгиевский), учившийся в Московской духовной академии в бытность там ректором Антония: «Идею монашества архимандрит Антоний пропагандировал среди нас поистине фанатически. В нем она сочеталась с женоненавистничеством. Он рисовал нам картины семейной жизни и супружеских отношений в мрачных, даже грязных тонах – и его проповедь имела успех…»10

Назначение архимандрита Антония ректором было в русле реализации политики К.П. Победоносцева, стремившегося насаждать «ученое монашество». В целях усиления церковности при К.П. Победоносцеве резко усилилась тенденция назначения монахов ректорами духовных академий, семинарий и училищ. Внедрение монахов в жизнь духовной школы выражалось в стремлении изолировать воспитанников от вредных влияний извне, что, конечно, не могло привести к желаемым результатам, а подчас вызывало конфликты и разочарование будущих пастырей. «Антоний Храповицкий, – пишет И.К. Смолич, – мог многих воодушевить, но воспитать поколение монахов со здоровыми аскетическими взглядами он не сумел».11

Известно, что в период ректорства Антония в Москве, а затем в Казани было пострижено в монахи 60 человек.12 Выдвижение монашества на передний план церковной жизни было далеко не случайным. Идеализация монашества и стремление передать в его руки управление духовными школами было основано на представлении, что подлинное христианство осуществимо лишь в иночестве, в отрешении от мирских забот и суеты. Именно они и рассматривались как преграда на пути искания и осуществления правды. И.К. Смолич пишет, что в академии Антоний «организовывал кружки, где студенты выступали с докладами и проповедями, дискутировали. Целью Антония было устранить барьер между собой и студентами».13 В монахомании некоторые исследователи склонны видеть одну цель – епископскую хиротонию в будущем и усиление роли черного духовенства.14

Вместе с тем, нельзя не видеть и того, что Антоний ратовал за усиление монашества потому, что оно ему представлялось как единственное естественное и нормальное состояние человека. Можно полагать, что в монашестве Антоний усматривал глубинные, метафизические основания жизни. Ему казалось, что лишь монахи служат и могут служить нравственным примером для общества.

Дмитрий Скрынченко монахом не стал, но на всю жизнь в нем сохранилось жгучее стремление идеализировать монастырскую жизнь. Он испытал сильное влияние со стороны Антония, чью простоту обхождения и доступность отмечали многие. Но надо отдать должное молодому студенту: он сумел устоять перед обаянием архимандрита. Вместе с тем, неприятие некоторых черт Антония Д.В. Скрынченко сохранил на всю жизнь. В основе этого лежало дворянское происхождение Антония, которого вышедший из низов Д.В. Скрынченко не мог принять за своего, и аскеза, которую он не разделял. Конечно же, в воспоминаниях Д.В. Скрынченко тепло писал о профессорах, оказавших на него сильное влияние.

В 1897 г. на казенное содержание было принято 25 человек. Среди них был Д.В. Скрынченко.15 Обучение Дмитрия Скрынченко в Казанской духовной академии выпало на то время, когда жизнь академии выстроили в соответствии с новым уставом 1884 г. Была усилена власть ректора и ослаблена роль Совета, на последнем четвертом курсе вводились обязательные лекции – раньше студенты последнего года обучения были освобождены от занятий для написания диссертаций.

Начальству было предписано строго наблюдать за составом библиотеки и выбором тем для курсовых сочинений.16 В целом новый устав усилил утилитарно-прикладной характер академий. В 1883, 1888 и 1890 гг. ужесточился контроль за чтением студентов. Так, в Казанской академии в 1883 выписывали 18 газет и 9 журналов, а в 1890 – 5 газет и один журнал («Исторический вестник»).17 В 1889 г. были утверждены и изданы «Правила рассмотрения сочинений, представленных на соискание ученых степеней». В них предлагалось обращать внимание не только на ученые достоинства работ, «но и на соответствие общего направления их с духом и достоинством Православной церкви».18 Документ этот, разработанный Св. Синодом, требовал, чтобы представленные сочинения не могли вызвать ни малейшего сомнения в истинности православного учения и не давали бы повода к ложным вопросам.

Библиотеку академии, которая произвела сильное впечатление на Д.В. Скрынченко, собирали весь XIX век, и значительную и наиболее ценную ее часть составляли книги из собрания Соловецкого монастыря, вывезенные в Казань во время Крымской войны и там оставшиеся. Собрание книг и рукописей стремительно росло, на его пополнение денег не жалели. Если в 1891 г. в собрании насчитывалось 49 тыс. томов, то в начале XX в. их число превысило 80 тыс.19 Вместе с библиотекой росла академия. Когда Дмитрий Скрынченко в 1901 г. окончил академический курс, в ней насчитывалось 180 студентов.20 Нагрузка у студентов академии была весьма значительной. На трех первых курсах предписывалось 18 лекций в неделю, на последнем – не менее девяти. Выпускник Казанской духовной академии академик А.Н. Пыпин вспоминал: «Поступившего в академию питомца старых семинарских бурс сразу окружала непривычная ему атмосфера какой-то общей порядочности, полная уважения к его студенческому достоинству, на каждом шагу напоминавшая ему о самоуважении и воспитании в себе благородных чувств и поступков».21 В академии лишь лучших студентов переводили на четвертый курс для работы над кандидатской или магистерской диссертацией, остальные выпускались со званием «действительного студента». На последнем курсе читалось пастырское и догматическое богословие, педагогика, церковное право, церковная археология и Литургика, история и обличение русского раскола,22 при этом особое внимание уделялось написанию кандидатского сочинения. Под руководство профессора В.И. Несмелова Д.В. Скрынченко написал и 1 мая 1901 г. представил работу «Ценность жизни по современно-философскому и христианскому учению».

Сохранившийся в архиве «Табель баллов» за 1897–1901 гг. и копия его диплома свидетельствуют о его способностях, трудолюбии и глубоких знаниях.23

Остается добавить, что в день у студентов академии обычно бывало по четыре лекции, каждая длилась один астрономический час, причем посещение лекций было обязательным. Кроме посещения лекций студентам надлежало заниматься в библиотеке.

На содержание студента академии выделялось 200 рублей в год. Выдавалась казенная форма, которая представляла собой подрясник темно-синего сукна с бархатным синим поясом, а при выходе на улицу предписывалась сибирка24 и шляпа.

 

В Казани

Казанская Академия, куда я поступил после экзамена вторым учеником, сразу же произвела на меня впечатление высшей школы; это была, так сказать, лаборатория для выработки высоких интеллектов. Какое богатство, какой размах!

Начать с того, что Академия – это отдельный городок; большие корпуса для конвикта, особая церковь, колоссальная библиотека с мировой литературой по всем областям знания, прекрасная больница, огромный парк и т.п. Войдешь, бывало, в эту библиотеку, и священный трепет объемлет тебя; в конвикте мы пользовались полной свободой, и я, после лекций и занятий, всякий почти вечер уходил в любимый мною театр, содержимый сначала Медведевым,25 а после Бородаем,26 где полгода играла опера, а полгода драма. Студенты пользовались посещением театра за половинную плату. Все крупное в области искусства я видел; помню, например, что игра Дальского27 в роли князя Мышкина из «Идиота» Достоевского или царя Федора Иоанновича гр. А. Толстого производила на меня страшное впечатление; игра этого артиста потрясала студенческую молодежь: сам Дальский называл себя «декадентом»; неудержимо влекла нас и игра красивой драматической артистки Мироновой,28 после перешедшей в Суворинский театр29 в Петроград.

Я пел в объединенном хоре, составленном из студентов Академии, Университета и Ветеринарного института. Кстати заметить, между студентами Академии и Университета существовали добрые, равные отношения; студенты академии были, можно сказать, нарасхват, приняты в лучших домах Казани; на студентов же ветеринарного института все смотрели как-то свысока. Я лично имел много знакомых, так как умел хорошо танцевать, но больше всего меня тянуло в семьи профессоров университета Суворова,30 Беляева;31 из своих профессоров бывал у Говорова,32 Несмелова,33 араба П.К. Жузе.34

Академия имела много выдающихся профессоров. Ректором ее при мне был епископ Антоний Храповицкий, который при мне и хиротонисан был во епископа. Молодой, с правильными чертами лица, большим лбом, беспредельно ласковый и добрый, бессребреник и девственник, он имел огромное влияние на студентов, а его хорошие манеры и дворянское происхождение привлекали в академию и ее церковь городскую знать и целый хвост так называемых «мироносиц», его поклонниц, которых, кстати сказать, он жестоко высмеивал пред студентами. Двери его покоев всегда были открыты для студентов, и по вечерам почти всегда у него бывало 50–100 человек; подавался чай, апельсины, варенья, печенья; шутки, смех, иногда очень серьезные споры, критика лекцией, сочинений – все это для Антония было средством влияния на молодежь; он ненавидел безбожничество университетской молодежи и хотел предостеречь академическую молодежь от увлечения нигилизмом, который был тогда в моде; его страстью было обратить и постричь в монахи возможно больше студентов, и это ему вполне удавалось; дело дошло до того, что чуть не четвертая часть студентов приняла постриг; особенно много потянулось в нашу академию окончивших гимназии, университеты, военные школы представителей дворянства и даже аристократии, например, князь Путята (впоследствии оскандалившийся Пензенский епископ Владимир),35 барон Вимпфен (впоследствии епископ Леонтий),36 Ряшенцев,37 князь Андрей Ухтомский;38 пострижен был студент Московского университета плюгавенький еврейчик Семенов (впоследствии епископ Михаил, перешедший к старообрядцам и нахально ругавший православную церковь, издал массу брошюр с большевицким уклоном и умер на постоялом дворе, куда забрел, опустившись на дно);39 даже гр. Вл. Бобринский,40 известный деятель Галиции, слушал у нас лекции и хотел идти в священники; теперь он сидит в Новом Саде и вербует приверженцев блюстителя Престола Вел. Кн. Кирилла Владимировича (из Нового Сада он переехал к Кириллу В-чу, содействовал провозглашению последнего императором, оттерт был от «императора» и умер в  Париже; там живет теперь его жена Марья Матвеевна; одна дочь вышла за Онгирского,41 а другая за Байдака, летчика Югославии.42 1932 г. 2 мая – Д.С.).

Куда забросила нас игра злой судьбы…

Антониевское монашество мне очень не нравилось; я видел в нем ниспровержение того старого уклада церкви, который был создан нашим бесхитростным недворянским духовенством. С Антонием какой-то новый дух вторгся в нашу Церковь, в крепкие, строгие твердыни нашего Православия, что-то компромиссное, отчасти даже иезуитское, и я возненавидел это новое; и интересно то, что сам я тогда переживал период индифферентизма к религии, и, тем не менее, мне было больно за нашу Церковь, за колебание ее устоев этими «дворянчиками» в рясе. Я резко высказывался против «антониевщины», что, конечно, стало ему известным; Антоний звал меня на свои вечерние собрания, но я их избегал, а когда и посещал, видно было мое нерасположение к нему, и Антоний старался переделать его, привлечь мое сердце к себе. В результате моих переживаний было то, что я подал в Министерство просвещения прошение о зачислении меня в студенты университета; средств у меня не было, и тем не менее я решился уйти; узнав об этом, Антоний написал в министерство, чтобы меня не принимали в университет, ибо это значило бы ослаблять академии, и я должен быль остаться в академии; духовное крепостничество связало мои крылья, и этого я никогда не могу простить Антонию, при всей моей любви к нему как человеку.

В Антоние меня поражал его цинизм. Как прежде, в годы моего студенчества, так и после, даже в эмиграции, Антоний был и есть циник. Женщину он называет не иначе, как «баба», даже «вонючая», любит рассказывать сальности, причем сам же хохочет. И до сих пор я не пойму этой его странной наклонности; епископу и тем более митрополиту это так не идет; с удовольствием он рассказывал, как в бытность его ректором московской Академии последнюю посетили какие-то знатные француженки, кажется, из какого-то католического ордена; был большой ремонт, и здание стояло «в лесах», всюду сидели плотники и каменщики; «я нарочно повел этих «баб» там, где работали они; а по щепкам-то была масса блох; гляжу – то одна баба, то другая хватают себя за известные места и чешут», - рассказывал Антоний под хохот присутствующих. Или: «Извини, М., ты меня заждался, но меня задержали «зассыхи»; или: «ведь женщины так любят впускание шприца»; даже тут в Карловцах в прошлом году, на мои слова, что я преподаю в женской гимназии, он сказал: «а ведь от девок-то, наверное, воняет». И это сейчас же после всенощной, когда мы с ним шли из церкви. Все это тем страннее для него, что в его девственности сомнений быть не может. Хочет ли он подобными разговорами убить в окружающих, особенно в молодежи, привлекательную силу женщин или же просто подыграться перед ними, трудно сказать: чужая душа потемки. Острое словцо он всегда любит. На сочинении студента Пушина, написанном на степень кандидата, о социализме, Антоний карандашом написал сверху: «цивилизация, социализация, сифилизация»; на сочинении известного ученого профессора Петроградской духовной Академии Н.Н. Глубоковского,43 профессорствующего теперь в Белградском университете (ныне в Болгарии. 1932 г. 2 мая. Д.С.), «Благовестие Апостола Павла как памятник его церковно-исторической деятельности»,44 пересыпанное цитатами на всех европейских языках, Антоний написал карандашом:

«Пахнет английским ромом (намек на пристрастие профессора к напиткам) и немецким бздехом». О епископах из вдовых священников Антоний выражался крайне грязно. И кого только он ни развенчивал, по ком только ни прошелся его острый язык… Поэтому он наживал себе много врагов. Я лично всегда видел в Антонии большой ум, особенно в богословско-философских вопросах, и потому старался не придавать особого значения его вышеуказанным недостаткам, но его любви к подлецу В.К. Саблеру45 я никогда не мог простить Антонию, о чем не раз писал ему в письмах.

Антоний очень любил Достоевского и часто читал о нем лекции; его излюбленный тип был Алеша Карамазов; у нас тогда почему-то даже говорили, что Алешу Достоевский списал с Антония, в гимназические годы последнего; многие свои лекции по пастырскому богословию Антоний составлял по Достоевскому; здесь заграницей издал свой «Словарь к творениям Достоевского», написанный им, когда был в ссылке в Галицийском католическом монастыре в Бучаче при Петлюровской Директории. Главная идея, с которой всегда носился Антоний, была – восстановление в России патриаршества. Помню, когда митрополитом Петербургским был назначен Антоний Вадковский, сторонник патриаршества, Антоний Храповицкий собрал студентов на молебен и произнес вдохновенную речь о патриаршестве, говоря, что восстановленье его не за горами.

Немец Саблер, зная наклонность Антония к этой идее, поддакивал ему, не по сочувствию, конечно, а по своему лукавству; только этим я объясняю себе любовь Антония к Саблеру; когда впоследствии Государственная Дума набросилась на Саблера, этого иезуита и взяточника, Антоний послал ему демонстративную восторженную телеграмму. Эта смелость Антония идти «против течения» в некоторых случаях нравилась мне. Вообще говоря, наши архиереи были слишком покорными овечками перед всесильными обер-прокурорами; Антоний составлял исключение. Кстати: сейчас я прочитал письмо митрополита киевского Михаила Ермакова,46 написанное сюда брату своему Евгению Федоровичу Ермакову,47 из Ташкента, куда он был сослан большевиками; Михаил так выражается об Антонии: «даровитейший, ученый, но бестактный, он разозлил «украинцев» своей «московщиной». Да, он действительно бестактен; это его огромный недостаток; но не «он разозлил украинцев»; они бесились и до него и за то убили москаля митрополита Владимира; в отношении украинцев Антоний делал бестактности в другом отношении: он, с его кацапским выговором, выразил украинцам желание читать у них на всенощных бдениях в Митрополитанской церкви, которую он отвел для украинских богослужений, шестопсалмие на украинской мове; он именно позволил украинцам совершать по изменнике гетмане Мазепе панихиды, а между тем наша Церковь перед тем 200 лет проклинала Мазепу. Эксцентричность Антония всегда ему вредила. Помню, отвратительное впечатление произвело то место в его речи по поводу еврейских погромов, где он, желая показать, как он уважает привязанность евреев к своей старине, сказал: «Я готов целовать полу еврейского лапсердака». Нужно, конечно, говорить против погромов еврейских, об этом спора не должно быть, но целовать лапсердаки – это уже слишком. Вообще у Антония всегда било через край его «слишком человеческое», его «я», его острое монашеское самолюбие, а между тем в таких людях всегда хочется видеть обратное. По поводу 100-летия со дня рожденная А.С.Пушкина Антоний произнес в университете интереснейшую речь (более 70 печатных страниц), затмившую речи университетских профессоров; об этой речи тогда много говорили в Казани.

Об Антонии можно без конца говорить: так ярка его фигура.

Из других лиц академической корпорации остановлюсь на следующих: знаменитым профессором, на всю Россию, был Николай Иванович Ивановский;48 его знание старинных раскольнических книг было поразительно; он создал, так сказать, целую школу в России расколоведов. В частной жизни это был эгоист и себялюбец.

Замечательным философом, которого особенно стали ценить в последнее время, напр., в эмиграции, был Виктор Иванович Несмелов. Его изумительных лекций и манеры их говорить не забыть никогда: тут и глубина мысли, и широкая образованность и вдохновенность изложения; его книга «Наука о человеке» – самое крупное явление русской философской мысли; но этот скромный человек почти не печатался в светских изданиях, и Россия, к сожалению, кроме ученых сфер, его почти не знала. Полагаю, она еще узнает его. Аудитория, где он говорил, была битком набита и нашими студентами, и университетскими; сидели на окнах и даже на полу.

Крупными учеными были: по церковному праву проф. И.С. Бердников,49 по истории философии Волков,50 по русской истории Благовидов,51 нашумевший своей брошюрой о просвещении при Александре I и лишенный Победоносцевым своей кафедры за «либерализм», Машанов52 по татароведению, араб П.К. Жузе, Царевский53 по палеографии. Из профессоров Антоний глубоко ценил и преклонялся пред Несмеловым, профессора же вообще недолюбливали Антония за его бестактности и «антониевщину».

Я лично много работал, особенно над языками французским, немецким и английским, но последний год менее работал, так как отвлекся в сторону внеакадемической жизни. Окончил академию очень хорошо, так называемым «магистрантом»; кандидатское сочинение написал на тему: «Ценность жизни по современно-философскому и христианскому учению»; после оно было напечатано в виде приложения к журналу профессора Петроградской академии Лопухина, называвшемуся, кажется, «Наука и жизнь»;54 семестровое свое сочинение «Немезий, епископ Эмесский, и его сочинение «О природе» (писатель IV в. по Р.Х.) я напечатал уже в Минске;55 я одно время занимался корректурой печатавшихся в университетской типографии книг, иногда репетированием. Моими друзьями были, между прочим, два араба – Халеби и Баллян; первый отчаянный блондин с сочными губами, а второй – черный, смуглый и маленький, с огромной копной волос на голове, обращавшей на себя внимание всей Казани; Болгар на нашем курсе было 13, а Сербов 4; был и один японец – Сиина, очень добрый и очень забавный, родители его жили в Японии и присылали ему в письмах бумажных идольчиков, которых он, бывало, размещал пред собою на столе, будучи христианином. Хотя мы и ближе к Востоку, чем другие народы, но понять его нам нелегко; Сиина любил русский язык и, помнится, сочинил такое стихотворение: «Светла лампочка ярко горит пред богами, Приятная радость нового года стоить перед нами» и т.д. Мы много смеялись, а больше всех он сам, и смех его был необычайно заразителен. Вспоминаю теперь милого, наивного, простодушного японца Сиину, я нахожу, что душа его мне более близка, чем душа холодного, эгоистичного европейца, даже славянина, пыжащегося стать европейцем и с гордым снисхождением, даже часто ненавистью, посматривающего на нас.

Любил я Волгу, часто ездил на трамвае туда (8 верст), чтобы покупаться и покататься на лодке; трамвай идет мимо памятника, внутри которого собраны кости погибших во время взятия Казани Иоанном Грозным. Люблю тебя, наша могучая река, из своего вынужденного, эмигрантского далека, и верится мне: ты воспрянешь и потопишь, наконец, всю российскую нечисть, погубившую и разворовавшую Россию во время ее пробуждения от векового сна... На пароходах общества «Самолет», «Общества по Волге» (сущ. с 1843 г.), «Кавказ и Меркурий» я ездил от Нижнего Новгорода до Саратова, мимо живописных Жигулевских гор, «Царева» кургана, кургана «Стеньки Разина»; денег у меня было мало, студенческая тужурка моя имела непрезентабельный вид, и, один раз зайдя в роскошную рубку 1 класса парохода, где играли и пели, мы, студенты, услышали по своему адресу: «бродячий элемент». Не забылась доселе эта фраза…

Особенно я любил милого араба Балляна, с которым я подружился. Что за чудный был человек; я называл его Балляша; он заразительно смеялся; по окончании академии Балляша поступил учителем в Назарет в Палестине, а Халеби окончил еще медицинский факультет в Московском университете и стал доктором в Дамаске.

Где теперь эти милые люди? Они очень любили Россию и русский народ. Больно ли теперь им за нее?

По окончании Академии в мае – июне 1901 года, лето я жил в Воронеже, поступив в Казенную Палату по промысловому налогу; в полтора – два месяца я уже успел хорошо освоиться с этим делом и мог бы дослужиться до податного инспектора, что тогда было очень завидной службой, но вдруг получаю от обер-прокурора Св. Синода бумагу о назначении меня преподавателем Пермской духовной семинарии на кафедру латинского языка. Педагогическая служба и Урал потянули меня, и я бросил службу по финансам...

 

(Примечания)

1 Колмаков В.Б. Верный сын Православного Отечества // Воронежский епархиальный вестник, 2003. №2. (69) С.39-41; №3. (70) С. 93–98; Колмаков В.Б. К истории рода Скрынченко // Генеалогический вестник. Санкт-Петербург, 2003. №15. С. 37–47; его же. Д.В. Скрынченко – деятель церкви, историк и педагог // Из истории Воронежского края. Сб. статей. Вып. 11. Воронеж, 2003. С. 129–144; Колмаков В.Б. Проблемы церковной реформы в публицистике Д.В. Скрынченко // Воронежский епархиальный вестник. 2006. №1. (74) С. 73–77, №2. (75). С. 80–85; Колмаков В.Б., Скрынченко В.А. Д.В. Скрынченко – верный сын православного Отечества // Православный путь. Церковно-богословско-философскiй ежегодникъ. Приложенiе к журналу «Православная Русь» за 2006 годъ. Свято-Троицкiй Монастырь, Джорданвилль, 2006. С. 86–100; Колмаков В.Б. Страница из истории православнойантропологии // Философия: история и современность. Вып. 2. Воронеж, 2008. С. 78–109; Скрынченко Д.В. Минувшее и настоящее. Избранная публицистика. Предисловие, со ставление, подготовка текста и примечания В.Б. Колмакова. Воронеж, б. и. 2009. Ч. 1–2; Скрынченко Д.В. Ценность жизни по современно- философскому и христианскому учению. Предисловие и комментарии В.Б. Колмакова.Изд.2, доп.М., 2010.

2 Скрынченко Д.В.Ценность жизни по современно-философскому и христианскому учению. СПб., 1908; Скрынченко Д. Догмат о воскресении человеческой плоти // Минскиеепархиальные ведомости, 1910. Ч. неоф. №19. С. 443–456; №20. С. 467–482; Скрынченко Д.В. Немезий, епископ Эмесский и его сочинение «О природе человека» // МЕВ, 1909. №3 (прил.). С. 1–22; №4 (прил.). С.23-38; №5 (прил.). С.39-54; №6 (прил.). С. 55–70; № 7 (прил.). С. 71–86; №10 (прил.). С. 87–114.

3 Деяния Русского Всезаграничного Церковного Собора, состоявшегося 8 – 20 ноября (21 ноября – 3 декабря) в Сремских Карловцах в Королевстве С., Х. и С. Сремские Карловцы, 1922. С. 14, 36; Архиепископ Никон (Рклицкий). Жизнеописание Блаженнейшего Антония,Митрополита Киевского и Галицкого. Т. VI, N.Y., 1960. С. 11.

4 Скрынченко Д.В. Мои воспоминания. Публикация и предисловие В.Б. Колмакова; комментарии А.Н. Акиньшина и В.Б. Колмакова // Из истории Воронежского края. Вып. 13.Воронеж, 2005. С. 165–172.

5 Бердников И. Краткий очерк учебной и ученой деятельности Казанской духовной академии за пятьдесят лет ее существования 1842–1892. Казань, 1892. С. 17–20.

6 Антоний (Храповицкий) // Православная энциклопедия. Т. 2, М., 2001. С. 646–652; Никон (Рклицкий). Жизнеописание Блаженнейшего Антония, митрополита Киевского и Галицкого.Т. I-X. N.-Y., 1956–1963. Удачной попыткой биографии митрополита Антония является статья: Сергеев С.М.Митрополит Антоний (Храповицкий) // Великие духовные пастыри России. М., 1999. С. 451–470.

7 Казанская духовная Академия новая 1842–1907 // Православная Богословская энциклопедия. СПб., 1907. Т.VIII. Стлб. 809.

8 Жизненный путь Блаженнейшего Митрополита Антония (Храповицкого) // Письма Блаженнейшего Митрополита Антония (Храповицкого). Джорданвилль, 1988. С. 22.

9 Евлогий (Георгиевский), митрополит. Путь моей жизни. М., 1994. С. 41.

10 Евлогий (Георгиевский), митрополит. Путь моей жизни. С. 41.

11 Смолич И.К. История русской церкви. 1700–1917. Ч.1. М., 1996. С. 476.

12 Православная энциклопедия. Т. 2. М., 2001. С. 647.

13 Смолич И.К. История русской церкви. 1700–1917. Ч. 1. С. 475.

14 Фирсов С.Л. Русская церковь накануне перемен (конец 1890-х – 1918 гг.). М., 2002. С. 91.

15 Памятная книжка Казанской духовной академии, 1900–1901 гг. Казань, 1900. С. 90.

16 Полунов А.Ю. Под властью обер-прокурора. Государство и церковь в эпоху Александра III. Гл. 2. http://www.conservatism.narod.ru/polunov/polunov.html.

17 Полунов А.Ю. Под властью обер-прокурора. Государство и церковь в эпоху Александра III. Гл. 2. http://www.conservatism.narod.ru/polunov/polunov.html.

18 Флоровский Г. Пути русского православия. Вильнюс, 1991. С. 418.

19 Бердников И. Краткий очерк учебной и ученой деятельности Казанской духовной академии за пятьдесят лет ее существования 1842–1892. С. 108; Казанская духовная Академия новая 1842–1907 // Православная богословская энциклопедия. Т.VIII. Стлб. 837.

20 Всеподданнейший отчет обер-прокурора Святейшего Синода по ведомству православного исповедания за 1902 год. СПб., 1905. С. 202.

21 Пыпин А. Казанская духовная академия // Вестник Европы, 1892. №12. С. 728.

22 Национальный архив республики Татарстан (далее НАРТ), ф. 10, оп. 1, д. 10241, л. 40.

23 НАРТ, ф. 10, оп. 1, д. 10241, л. 257об, л. 299.

24 Сибирка – верхняя одежда из сукна в виде короткого кафтана в талию со сборками.

25 Медведев Петр Петрович (1859 – ?), актер и антрепренер.

26 Бородай Михаил Матвеевич (1853-1929), русский театральный деятель, держал антрепризу в Казани в 1895–1900 гг.

27 Дальский Мамант Викторович (1865–1918), русский актер, в 1890–1900 гг. работал в Александринском театре.

28 Миронова Валентина Алексеевна (ум. 1919), русская актриса, в 1892–1897 гг. работала в Александринском театре, затем в театре Корша в Москве.

29 Суворинский театр – русский театр, основанный А.С. Сувориным в Петербурге в 1895 г.

30 Суворов Федор Михайлович (1845–1911), математик, профессор Казанского университета.

31 Беляев Дмитрий Федорович (1846–1901), византинист, филолог-классик, профессор Казанского университета.

32 Говоров Алексей Васильевич, профессор кафедры гомилетики и истории проповедничества.

33 Несмелов Виктор Иванович (1863–1937) профессор кафедры метафизики Казанской духовной академии с 1898 г.

34 Жузе Пантелеймон Крестович (1871–1942), преподавал арабский язык.

35 Путята Всеволод, (1869–1936 или 1941), архиепископ Пензенский и Саранский Владимир.

36 фон Вимпфен Владимир Федорович (1873–1919), Леонтий, епископ Кустанайский, викарий Оренбургской епархии.

37 Ряшенцев Николай Степанович (1883–1937), епископ Вязниковский Герман, викарий Владимирской епархии.

38 Ухтомский Александр Алексеевич, князь (1872–1937), епископ Уфимский и Мензелинский Андрей.

39 Семенов Павел Васильевич (1874–1916), епископ Канадский Михаил (старообрядческий).

40 Бобринский Владимир Алексеевич (1867–1927), политик, общественный деятель.

41 Онгирский Константин Сергеевич (1889 – ?), потомственный дворянин, русский эмигрант,проживавший в Новом Саде (Югославия).

42 Байдак Леонид Иванович (1880–1979), русский летчик, в 1927 г. совершил перелет из Белграда в Бомбей и обратно.

43 Глубоковский Николай Никанорович (1863-1937), выдающийся русский богослов и историк.

44 Работа Н.Н. Глубоковского называется «Благовестие святого апостола Павла по его происхождению и существу».

45 Саблер (с 1915 г. Десятовский) Владимир Карлович (1847–1929), в 1892-1905 товарищ оберпрокурора Синода. Со 2 мая 1911 по 5 июля 1915 г. обер-прокурор Синода.

46 Ермаков Василий Федорович (1862–1929), митрополит Киевский Михаил, Экзарх Украины.

47 Ермаков Евгений Федорович (1868–1946). В эмиграции жил в Новом Саде.

48 Ивановский Николай Иванович (1840–1913), читал историю и обличение русского раскола.

49 Бердников Илья Степанович (1839–1915) был профессором кафедры библейской истории, читал церковное право и Литургику.

50 Волков Андрей Кононович (1844–1902), профессор, преподавал историю философии.

51 Благовидов Василий Федорович (1865 – после 1911), с 1891 г. читал русскую гражданскую историю.

52 Машанов Михаил Александрович (1852 – после 1912) преподавал арабский язык и обличение мухаммеданства.

53 Царевский Алексей Александрович(1855 – ?), преподавал палеографию и историю русской литературы.

54 Книга была напечатана в виде приложения к журналу «Странник».

55 Книга Немезия называется «О природе человека».