Коллизия церковной власти и богословской науки в России в конце XIX – начале XX вв.

Д.А. Карпук

В 1908 г. в статье, посвященной памяти покойного профессора Московской духовной академии Алексея Петровича Лебедева, профессор Николай Никанорович Глубоковский, рассуждая о роли и значении трудов по истории своего любимого учителя, так отзывается о положении русской церковно-исторической науки в начале XX века: «У нас создалась и доселе не умерла окончательно самая пагубная коллизия церковной власти и богословской науки, где первая давила и третировала вторую, а эта последняя протестовала или пресмыкалась. Еще слишком свежа внашей настороженной памяти и чутких сердцах та недавняя эпоха, когда господствовали в церковном правительстве эти нестроения, вредные для него и для богословского прогресса не столько деспотическим стеснением науки, сколько наемническим подчинением ее на свою послугу. Искажалась сама природа научного знания, извращались коренные задачи, затемнялся идеал не от гонения, которое скорее внутренно укрепляет его и внешне привлекает, но именно от порабощения, вытеснившего оригинал и подменившего обязательную госпожу подхалимской служанкой. Водворилась и получила преобладание лжеименная история, воспособлявшая недостаток органической силы полемическим задором и укоряющей обличительностью»1.

Любопытно, что тогда подобного мнения придерживались многие профессора духовных академий в России. И это тем более удивительно в виду сложившегося и общераспространенного мнения, что русская богословская наука на рубеже XIX и XX веков переживала период расцвета.

Действительно, в сравнении с предшествующей эпохой в начале XX века русская богословская наука достигла значительных успехов. В первой половине XIX века – после реформы духовного образования 1808–1814 гг. – церковная наука еще только делала робкие шаги. При этом надо отметить, что существовавшая тогда система практически никак не стимулировала появление серьезных научно-богословских сочинений и исследований.

Общее отношение к развитию богословской науки было настороженным, а временами и просто негативным. Более того, развитие богословской науки многими иерархами воспринималось как нечто вредное и не очень важное для Церкви. Так, будущий затворник и святитель, епископ Феофан (Говоров), будучи ректором Санкт-Петербургской духовной академии, в 1859 г., когда праздновалось 50-летие со дня открытия столичной высшей богословской школы, на актовом дне в своей речи отметил следующее: «Обращаясь к прошедшему, обыкновенно, спрашивают: что сделано? и, в отношении к учению, какие сделаны новые открытия, новые усовершенствования, новые изменения в направлении и проч.? – Что мы найдем в своем прошедшем? – Не видим ничего особенного. Все одно и тоже, как в начале, так и теперь. Малые изменения во внешнем, конечно, никто не станет считать чем-нибудь значительным, стоящим занять внимание. – Что же это? – Застой? – Да, часто слышится это слово, без разбора обращаемое нам в укор. – Единственный, может быть, укор, которым может хвалиться укоряемый! – Ибо в учениях человеческих то и слава науке, когда она поновляется от времени до времени, и в повторяющихся поновлениях представляет движение к лучшему, совершеннейшему, к своему образцовому размеру и развитию. Там такая изменчивость, может быть, добрый признак, - по крайней мере неизбежный удел. Не то в учении, главным образом преподаваемом здесь и нас характеризующем, как учение Божественное, оно должно всегда пребывать единым и неизменным, как неизменен и вечен Сам Бог»2.

Коренным образом ситуация в области духовного образования и богословской науки изменилась после принятия нового академического устава 1869 г., который, несмотря на свое всего лишь пятнадцатилетнее существование, по слову протоиерея Георгия Флоровского, был «шаг навстречу жизни…»3.

Согласно новому уставу, для получения степени доктора или магистра богословия теперь требовалось наличие отдельной опубликованной монографии4. При этом защита, согласно уставу, должна была проходить публично. Весьма важным новшеством явилось и то, что с этого времени и вплоть до закрытия академий после революционных событий 1917 г. для занятия должности доцента и экстраординарного профессора необходимо было иметь степень магистра богословия, для должности ординарного профессора – докторскую степень5.

Немаловажным был и материальный фактор, о котором часто несправедливо забывают. Согласно уставу и штатам 1869 г., материальное обеспечение академий представляло следующую картину: ординарным профессорам назначалось содержание по 3000 р. в год; экстраординарным – по 2000 р.; доцентам – по 1200 р. Для нормальной жизни во второй половине XIX века такое жалование было вполне приемлемым6.

Таким образом, новые правила как нельзя лучше стимулировали на всех уровнях научную производительность преподавателей духовных академий. И рост ее действительно произошел. С 1869 по 1918 гг. Советами духовных академий были возведены в ученую степень и утверждены высшими инстанциями 452 магистра и 148 докторов. СПбДА возвела в ученую степень магистра богословия 102 соискателя, МДА – 122, КДА – 96, КазДА – 132. В докторское достоинство СпбДА возвела 40 ученых, МДА – 41, КДА – 23, КазДА – 447.

Это то, что касается внешней стороны дела. В отношении содержания, а главное – методов написания научных диссертаций четких инструкций академические уставы не давали. Видимо, ожидалось, что представляемые работы, само собой, будут отличаться благонадежностью и полностью соответствовать принятым взглядам по различным вопросам, относящимся к вероучению, традициям и т.д.

Однако случилось иначе. В некоторых работах высказывались противоречивые, а иногда, по мнению отдельных рецензентов, и совсем непозволительные мнения и бездоказательные теории. Положение усугублялось тем, что на протяжении действия устава 1869 г. все магистерские и докторские защиты по причине своей публичности становились достоянием широкой общественности.

В данном отношении «образцово-показательным» примером является известная история, связанная с защитой в декабре 1880 г. в Московской духовной академии профессором Е.Е. Голубинским своей докторской диссертации «История Русской церкви. Т.1.»8. Соискатель в 1881 г. был утвержден в докторской степени. Однако в ближайшие два десятилетия, после кончины своего покровителя митрополита Московского Макария (Булгакова), Евгений Евсигнеевич уже никак не мог опубликовать продолжение своего первого тома. В 1895 г. почтенный ученый, не без давления властей, должен был подать в отставку и покинуть Московскую духовную академию.

Ситуация изменилась только в начале XX в., когда был полностью переиздан I том и автор приступил к подготовке II тома в двух частях. Однако работу завершить не удалось. «В мае 1904 г… - писал Голубинский, - я принялся было за приготовление к печати 2-й половины II тома Истории Русской Церкви… Но вскоре, увидев свое старческое бессилие сделать дело, я оставил его. Да простит меня Бог и да простят меня люди, которых интересует дело!»9.

Примечательна история, связанная с научной деятельностью еще одного исследователя – Николая Федоровича Каптерева, который смог получить степень доктора богословия только с третьей попытки10.

Столкнувшись с подобного рода прецедентами, представители высшей церковной власти должны были реагировать на них. В 1884 г. был принят новый академический устав, лишивший корпорации многих прав и одновременно с этим существенно расширивший полномочия правящего архиерея и ректора. Публичные защиты научных диссертаций были отменены: магистерские диссертации отныне защищались на коллоквиумах, степень доктора присуждалась на основании двух положительных отзывов рецензентов вообще без всякой защиты11.

Высшим проявлением особого охранительного духа наступившей эпохи явился, по меткому замечанию протоиерея Георгия Флоровского, «очень любопытный документ»12: «Правила для рассмотрения сочинений, представленных на соискание ученых богословских степеней». Этим правилам, которые вышли в виде указа Св. Синода от 23 февраля 1889 г. за №63313, суждено было стать едва ли не основным документом, контролировавшим содержание диссертаций, представляемых на соискание ученых степеней.

Данный документ, косвенно указывая на все случаи недобросовестных сочинений, предписывал отныне ученым советам духовных академий следующее: «1) Чтобы при рассмотрении сочинений, представляемых на соискание ученых богословских степеней, обращаемо было внимание не на одни только ученые достоинства сочинения, но и на соответствие общего направления его с духом и достоинством Православной церкви и

2) чтобы сочинения заключали в себе такую полноту и определенность изложения по данному предмету или вопросу, при которых не оставалось бы сомнения в истинности православного учения»14.

Таким образом, в «Правилах» особо подчеркивалось, что по своему направлению сочинения, как в целом, так и во всех частностях, должны быть согласны с духом и учением Православной Церкви. В связи с этим запрещались сочинения, в которых: «1) приводились неправильные взгляды на происхождение, характер и значение тех или других церковных учреждений и памятников, преданий и обычаев;

2) отрицалась, хотя бы и видимостью научных оснований, достоверность таких событий, к которым церковное предание и народное верование привыкли относиться как к достоверным событиям, имеющим священную важность;

3) события священной истории Ветхого Завета рассматривались с точки зрения современных государственных и общественных учреждений, и действия тех или других лиц священной истории – судей, пророков и т.д. изображались как действия различных политических партий;

4) события церковной истории в своем ходе и развитии представлялись только связью причин и действий, выходящей из одних человеческих побуждений и стремлений, из естественного движения страстей, из побуждения честолюбия и властолюбия и т.д.;

5) неверно изъяснялись современное устройство и порядок управления Русской Церкви, неблагонамеренно выставлялись в ложном свете какие-либо церковные учреждения, порицались как суеверие добрые благочестивые обычаи народа и различные проявления его набожности»15.

За каждым из этих пунктов современник видел указание на конкретную монографию и автора. Так, например, в качестве образца «правонарушения» ко второму пункту приводилось следующее свидетельство: «в одном сочинении автор утверждает с решительностью, что сказание о посещении Руси апостолом Андреем не заслуживает никакого внимания и должно быть отнесено к числу сказок, созданных тщеславием какого-либо досужего грамотника или целого русского народа, которые хотели своею выдумкой показать, что мы, русские, составляем народ, в христианской церкви не последний, и что наше христианство ведет свое начало точно также от самих апостолов, как и у кого бы то ни было…»16. Здесь просматривается указание на положения и выводы из докторской диссертации проф. Е.Е.Голубинского.

В пункте четвертом приводится следующий пример: «…в одном сочинении изъяснялось, что вселенские соборы в своих вероопределениях подчинялись влиянию то той, то другой школы, смотря по тому, какая из школ одерживала перевес между представителями собора»17. В данном случае дается указание на докторскую диссертацию упоминавшегося уже проф. А.П. Лебедева на тему: «Вселенские соборы IV и V веков. Обзор их догматической деятельности в связи с направлениями школ Александрийской и Антиохийской».

Отдельно в указе был выделен вопрос, касающийся сочинений о ересях. Было приведено любопытное мнение одного из членов Св. Синода: «Не полезно, а скорее вредно для православных, что православный богослов усиливается приводить в систему и возводить к единству идеи еретического измышления, почти всегда более или менее нелепые, часто невежественные и даже в логическом отношении бессвязные»18. На основании этого мнения устанавливалось правило, запрещающее представлять на соискание ученых степеней диссертации, посвященные разбору той или иной ереси или жизнеописанию еретика. Как будто и не было эпохи Вселенских соборов, когда святоотеческая богословская мысль, сами догматы выкристаллизовывались в ходе борьбы с еретиками и их часто как раз логически стройными системами.

Данное положение едва не сработало много лет спустя при следующих обстоятельствах. 19 мая 1909 г. в СПбДА состоялась защита и.д. доц. Александра Петровича Дьяконова, который представил на соискание степени магистра богословия исследование на тему: «Иоанн Ефесский и его церковно-исторические труды» (СПб., 1908г.). Несмотря на то, что защита была признана удовлетворительной и Совет принял решение удостоить соискателя степени магистра богословия, ректор епископ Феофан (Быстров) заявил со своей стороны, что в виду особенного характера диссертации А.П. Дьяконова (Иоанн Ефесский являлся монофизитом), дело об окончательном присуждении ученой степени автору должно быть перенесено в Св. Синод19. При этом почтенный владыка в ходе изложения своего мнения ссылался на указ Св. Синода от 23 февраля 1889 г. за №633. Однако дело закончилось благополучно, и Синод утвердил Дьяконова в степени магистра богословия своим указом от 21 июля 1909 г. за №10213 после положительного отзыва епископа Варшавского Николая20.

Правила 1889 г. также рекомендовали ректорам духовных академий более ответственно подходить к своей обязанности цензоров сочинений, предоставляемых на соискание ученых степеней. Им вменялось «в непременную обязанность иметь в особом внимании и наблюдении, при цензурном рассмотрении сочинений на ученые степени, направление оных, дабы не появились в печати с одобрения академии такие сочинения, которые на обучающееся юношество и на общество могут бросить невыгодную и нежелательную тень на самые академии»21.

Любопытно, что этот многостраничный указ заканчивался твердым уверением в том, что целью данных указаний ни в коем случае не является ущемление свободы научных исследований: «Установлением изложенных правил в руководство академическим советам при рассмотрении сочинений, представляемых на соискание ученых богословских степеней, отнюдь не имеется в виду как-нибудь стеснить ученую изыскательность духовных академий и поставить какие-либо препоны благонамеренным исследованиям в области богословской науки или в предметах общего образования, каковые труды всегда будут ценимы по достоинству; правилами предупреждается лишь появление научных исследований с неправильным направлением во взглядах, вследствие недосмотра или увлечения каким-либо иностранным сочинением с подобным направлением»22.

В дальнейшем «Правила» 1889 г., оставаясь основополагающим регламентирующим документом, неоднократно повторялись и дополнялись разными указами Св. Синода. Богатым на подобного рода указания стал 1895 год.

После печально известной неудачной попытки защитить магистерскую диссертацию и.д. доцента Санкт-Петербургской духовной академии Е.П. Аквилонова23, Св. Синод издал указ от 4 февраля 1895 г. за №442.

В данном документе отмечалась нездоровая, по мнению высшей церковной власти, ситуация, сложившаяся в духовных академиях в сфере защит научных диссертаций. Отмечалось, что довольно часто темы не соответствовали искомым степеням; диссертации пропускались к печати без должной цензуры; авторы увлекались рационализмом. Отдельно затрагивался вопрос о прямых, без должной критики, заимствованиях из западной – католической и протестантской – литературы. Как результат, говорилось в указе, в сочинениях «появляются воззрения и суждения, несогласные с учением православной церкви»24.

Отметив недостатки, Св. Синод указывал: «I, чрез местных Преосвященных внушить ректорам Академий, что рассмотрение тем на соискание ученой степени составляет их прямую обязанность, как в отношении предмета, так и точности выражения, и что пропуск оных в печать лежит на их ответственности; II, от академических Советов требовать, чтобы тщательно обсуждали достоинство сочинений и допускали к защите не иначе, как уверившись в полном соответствии оных учению православной церкви; III, пишущим сочинения на степень делать предупреждение, чтобы с прилежною разборчивостью обращались к произведениям иностранной литературы при исследовании богословских вопросов и весь свой труд освещали чистым учением святых отцев, отнюдь не ограничиваясь ссылками на их мнения, заимствованными из иностранных ученых книг, и для сего тщательно старались изучать святоотеческие творения, и IV, постоянно и строго внушать всем студентам, чтобы сочинения свои излагали языком чистым, точным и предмету соответствующим, а иностранные слова употребляли бы тогда, когда настоит в том неизбежная надобность…»25. Согласно следующему указу Св. Синода от 5 июня 1895 г. за №2564, ректорам академий было предписано представляемые им на рассмотрение академическими преподавателями темы на соискание ученых богословских степеней кандидата и магистра утверждать только после предварительного предъявления их на усмотрение местных епархиальных архиереев. Также с 1895 г. такой некогда самостоятельный процесс, как разрешение переделывать кандидатское сочинение в магистерскую диссертацию, должен был проходить через утверждение правящего архиерея, а не только Совета академии: «Чтобы академические Советы дозволяли удостоенным степени кандидата переделывать их кандидатские сочинения в магистерские диссертации с большой осторожностью и не иначе, как с особого разрешения епархиального архиерея»26.

В 1898 г. были изданы и представлены в Казанскую духовную академию на соискание ученой степени магистра богословия диссертации и.д. доц. КазДА И.И. Ястребова27 и преподавателя Таврической духовной семинарии Н.П. Руновского28.

Диссертации были посвящены исследованию событий из недавнего прошлого. Несмотря на то, что оба соискателя были утверждены в искомых степенях29, 5 мая 1899 г. последовал еще один указ Св. Синода за №2508, согласно которому было запрещено писать диссертации, в которых затрагивались недавние события: «Усматривая, что в некоторых из представленных на соискание ученых богословских степеней сочинениях авторы касаются лиц и событий, близких к настоящему времени, таковы например, сочинения под заглавием: «Миссионер Высокопреосвященнейший Владимир, Архиепископ Казанский и Свияжский», «Церковно-гражданские законоположения относительно православного духовенства в царствование Императора Александра II» и др., что авторы подобных сочинений в силу необходимости должны касаться в них некоторых данных из жизни ближайших лиц современников, составляющих предмет их исследования, ныне находящихся еще в живых, и высказывать суждения о событиях, последствия которых не успели еще обнаружиться во всей полноте, и, следовательно, невозможна правильная оценка их, Святейший Синод определяет: предписать Советам духовных академий к непременному руководству, чтобы для соискания ученых богословских степеней не предлагались темы, касающиеся лиц и событий, близких к настоящему времени»30. Вполне справедливая озабоченность и резонное замечание, к сожалению, не получили более четкого определения и детального разъяснения.

Этот указ впоследствии сработал в 1911 г. при защите докторской диссертации доцента СПбДА Бориса Васильевича Титлинова «Духовная школа в России в XIX столетии. Выпуск первый. Время Комиссии Духовных Училищ (Вильна, 1908). Выпуск второй. Протасовская эпоха и реформы 60-х годов (Вильна, 1909)».

Рецензент, назначенный от Св. Синода, архиепископ Антоний (Храповицкий), свой отрицательный отзыв основывал, в том числе, на этом указе, запрещающем писать диссертации, в которых затрагивалась недавняя история31.

Правда, автор раскритикованной и непропущенной диссертации вполне справедливо заметил, что его работа не является чем-то уникальным в этом отношении. В качестве аргумента для своей защиты Б.В. Титлинов указывает на недавние примеры из практики, когда Св. Синодом ученые степени присуждались за работы из истории XIX века: в 1903 г. экстр. проф. КДА В.З. Завитневичу была присуждена степень доктора церковной истории за диссертацию «Алексей Степанович Хомяков»32, в 1910 г. протоиерею С.В. Петровскому степень магистра богословия была присуждена за работу «Одесский Преображенский собор. К столетию со дня его освящения 14 ноября 1795 г. – 25 мая 1808 г. – 25 мая 1908 г. Историческое описание и биографии по вновь изданным документам»33.

Указывая на эти случаи, Б.В. Титлинов рассуждает следующим образом: «Ясно, что толкование синодального рецензента совершенно противоречит действительности и диаметрально расходится со взглядом на дело самого Св. Синода. Но в таком случае, как же относится сам Св. Синод теперь к этому толкованию? После опубликования отзыва высокопреосв. Антония, этот вопрос получает существенную важность. Преосв. Антоний сам член Св. Синода; его слова могут быть приняты, несмотря на противоречие недавним действиям, за указание. Отсюда возникает затруднение впредь подавать на соискание ученых степеней сочинения из истории XIX века, даже и первой его половины (к этой половине относится и наша диссертация). А если история XIX века будет изъята из предметов трудов на ученые степени, то она и совсем погрузится в научную тьму, потому что почти все серьезные работы в области истории русской церкви преследуют диссертационные цели. Этот вопрос нуждается в авторитетном разъяснении, нужду в котором сейчас же почувствуют академические советы»34.

Надо отметить, что вопрос не был разъяснен и, наверное, не мог быть разъяснен. Запрещать изучать историю Русской Православной Церкви в XIX веке никто не собирался. Однако, наверное, надо было бы писать о ней в правильном ключе или выбирать «проходные» темы.

Учитывая ситуацию, сложившуюся вокруг представляемых на соискание ученых степеней диссертаций, многие представители высшей церковной власти всерьез обеспокоились качеством, а точнее, содержимым лекций по предметам, преподаваемых в духовных школах. Ведь если в диссертациях выявляются неблагонадежные мнения, то подобного рода мнения могли распространяться и среди студентов во время занятий.

Итогом такого беспокойства стал очередной указ Св. Синода о положении дела по преподаванию наук в духовных академиях и Св. Писания в духовных семинариях от 10 апреля 1895 г. за №1570, согласно которому советам духовных академий предписывалось:

«Принимая во внимание, что в произведениях новейшей духовной литературы нередко встречаются совершенно несвойственные православной богословской науке суждения и способ выражения мыслей, а в умственном и нравственном настроении воспитанников Духовных Академий примечается часто несоответствие указанной в уставе сих заведений цели академического образования (уст. Дух. Акад. § 1), и относя печальные явления сего рода к недостаткам преподавания в Духовных Академиях, Святейший Синод находит необходимым поставить дело обучения в Духовных Академиях под ближайший свой надзор и посему определяет: …

а) обязать преподавателей, за исключением преподавателей древних языков и лекторов новейших языков, составить программы по преподаваемым ими предметам и представить их Совету не позднее начала будущего учебного года, с тем, чтобы Совет, по надлежащем рассмотрении и утверждении их, согласно требованию § 81 а) п.3. академического устава, представил их в Святейший Синод к 1 января 1896 г., и

б) в годичные отчеты о состоянии Академии вносить сведения о том, выполнены ли преподавателями учебные программы и что из положенного курса осталось не пройденным и

2) подтвердить ректору Академии иметь строгое наблюдение за направлением преподавания…»35.

Очевидно, что таким образом высшая церковная власть пыталась взять под контроль содержание академических лекций36.

Следующее весьма любопытное решение, содержащееся в правилах для студентов СПбДА, принятых в 1911 г., заключалось в том, что из среды студентов избирался и назначался на каждую неделю дежурный по аудитории. Этот дежурный, согласно правилам, «получает от дежурного Помощника Инспектора журналы для записи содержания лекций, каковые журналы обязуется сдать же Помощнику Инспектора в субботу вечером после всенощной»37. Вполне очевидно, что данная мера была предпринята для контроля над содержанием лекций профессоров академии, о чем последние не могли не знать. Подобную атмосферу подозрительности, недоверия и своего рода шпионства в высшем учебном заведении иначе как нездоровой назвать нельзя.

В виду всего вышесказанного в начале XX века среди соискателей богословских степеней получил широкое распространение своего рода «синдром безопасных тем». В ходе интересной полемики между профессорами Киевской духовной академии, случившейся в 1905 г., проф. В.П. Рыбинский так писал о положении богословия в России: «В богословской науке есть множество таких вопросов, где «послушание вере» остается совершенно ни при чем и где нельзя указать никаких разумных оснований к стеснению свободы исследования… Излишние стеснения, боязливость привели только к тому печальному факту, что многие основные вопросы богословия у нас остаются неуясненными, что аксиомы нередко оказываются весьма темными теоремами. Мы говорим о богодухновенности Св. Писания, об авторитете Предания, об искуплении и т.д. … Богословская наука у нас разрабатывается главным образом в магистерских и докторских диссертациях.

Но кто писал диссертацию на ученую степень, тот не рисковал браться за наиболее важные богословские вопросы, так как неосторожное выражение, сомнительная частная мысль, вполне естественные при обсуждении богословских тонкостей, могли лишать автора искомой степени. Отсюда получилось, что наша богословская литературы загромождена биографиями церковных деятелей, изданиями актов, документов и историко-археологическими исследованиями, а по некоторым основным вопросам в ней нельзя ничего найти»38. Действительно, многие молодые исследователи и преподаватели духовных академий, нуждающиеся в ученых степенях, но наученные горьким опытом своих предшественников и коллег, выбирали «безболезненные» и «проходные» темы. Те, кто все же рисковал и решался брать темы актуальные и острые, как показала история, далеко не всегда проходили сквозь игольные ушка цензуры39.

Многочисленные столкновения между учеными и представителями высшей церковной власти свидетельствуют о том, что наука находилась в развивающемся положении, где проблемы и вопросы, связанные с различными аспектами в деле написания и защиты ученых диссертаций, решались по мере своего возникновения.

Для развития науки ученым нужна была возможность свободного поиска и исследования, о чем в свое время говорил известный русский религиозный философ- славянофил А.С.Хомяков: «Науке нужна свобода мнения и сомнения, без которой она лишается всякого уважения и всякого достоинства, ей нужна откровенная смелость, которая лучше всего предотвращает тайную дерзость»40. Однако свобода исследовательской деятельности не могла не приводить к некоторым ошибкам.

С другой стороны, сам факт, что именно Св. Синод утверждал соискателей в ученых степенях, придавало как бы некую печать непогрешимости выводам того или иного исследователя. Это заставляло высшую церковную власть в лице обер- прокурора и отдельных иерархов более внимательно и скрупулезно относиться к представляемым работам, чтобы те полностью соответствовали духу православного вероучения…

Что касается наиболее часто повторяемого обвинения41 профессоров духовных академий в подчинении западному, в частности немецкому42, влиянию, то оно действительно было. Апологетическая цель, как одна из основных задач богословской работы, могла быть достойно осуществлена только после детального изучения западных наработок. При изучении чужого и при отсутствии своего очень трудно удержаться от подражания, а следовательно, и от ошибок. Частичное и, без сомнения, временное подчинение западной мысли было неизбежной ступенью на пути к собственной самостоятельности.

Известный корифей русской богословской науки профессор Василий Васильевич Болотов в письме Ивану Саввичу Пальмову по поводу соотношения славянофильства и западничества отмечает следующее: «…Вашему славянскому девизу я противопоставлю 1) девиз справедливости: «ищите правды даже у немцев» 2) девиз практичности: «ищите правды прежде всего у немцев» – и затем – для благочестивых размышлений – из Карамзина: «сравняйтесь с ними, а потом, если можете, и превзойдите их». А в качестве итога всего этого – вывод: «не пропадать же мне для Вашего удовольствия без немцев»43. Эти слова крупнейшего ученого свидетельствуют, во-первых, о приоритетах русской богословской науки – не только учиться у западных ученых, но и превзойти их, а, во-вторых, о том, что далеко не все профессора (тот же И.С. Пальмов – профессор СПбДА по кафедре истории славянских церквей) являлись почитателями и подражателями западного богословия.

Таким образом, положение русской богословской науки на рубеже XIX и XX веков было сложным и неоднозначным. Подтверждением этого является существовавшее между академическими корпорациями и высшей церковной властью напряжение, особо проявившееся в годы первой русской революции 1905–1907 гг.44 В 1907 г. профессор А.П. Лебедев так писал своему ученику Н.Н. Глубоковскому: «Я всегда был того мнения, что богословская наука в нашей Русской церкви служит больше всего для внешнего декорума. Существует богословская наука у католиков и протестантов, – поэтому из подражания и во избежание упреков завели таковую и у нас. Но значения ее совсем не признают, довольствуясь внешним фактом, что, мол, и у нас есть наука. От науки (богословской) главным образом требуют, чтобы она не шебаршила, держалась правила: удобнее молчание. Я не знаю случая в нашей истории, чтобы кого-нибудь хвалили и ценили за занятия и успех в богословской науке»45. Н.Н.Глубоковский делает пометку: «Все эти суждения покойного учителя своего вполне разделяю и я»46.

Список сокращений:

ЖЗС – журналы заседаний Совета

КазДА – Казанская духовная академия

КДА – Киевская духовная академия

МДА – Московская духовная академия

СПбДА – Санкт-Петербургская духовная академия

ХЧ – Христианское чтение

ЦВ – Церковный вестник

ЦГИА СПб – Центральный Государственный исторический архив Санкт-Петербурга

Примечания

1 Глубоковский Н.Н. Памяти покойного профессора Алексея Петровича Лебедева (Под первым впечатлением тяжелой утраты) // Лебедев А.П. К моей учено-литературной автобиографии и материалы для характеристики беспринципной критики: Сборник памяти А.П.Лебедева. – СПб.: Издательство Олега Абышко, 2005. С.59.В год празднования 100-летнего существования Санкт-Петербургской духовной академии тот же профессор Н.Н. Глубоковский в одной из своих публикаций весьма критически отзывался о состоянии русской богословской науки в целом: «Судьба богословия, как науки, вовсе не была в России блестящей и счастливой. … Годы фавора сменялись целыми периодами подозрения, осуждения и совершенно губительного равнодушия. Да простят мне горькую, но документально несомненную правду о наличности влиятельных тенденций, чтобы впредь узаконить принципиальное недоверие к Академиям даже в специальных мелочах их внутреннего обихода… Богословие иногда оказывалось ни для кого ненужною вещию, а его научные предпосылки считались самопонятными и не требующими специальных дисциплин. Всякий мнил себя богословом по самому праву воспринятой им христианской веры и не только не давал труда строгой систематической подготовки, но пренебрегал ею, унижал богословскую науку и немногих ее адептов и взывал о принижении до своего примитивного уровня». Глубоковский Н., проф. Вера и богословие. Юбилейное исповедание // ЦВ., 1909. №50-51. Ст. 1575.

2 Феофан (Говоров), архимандрит. Слово в день пятидесятилетия празднества С.-Петербургской Духовной Академии // Слова С.-Петербургской Духовной академии ректора архимандрита Феофана. СПб.: Тип. Главного Штаба по Военно- Учебным заведениям, 1859. С.17.

3 Флоровский Г., прот. Пути русского богословия. Вильнюс, 1991. С.360. Спустя более двух десятилетий после введения устава 1884 г., в 1909 г. один из профессоров академии отмечал, что «вообще устав 1869 г. был наилучшим из всех других. Только при этом уставе в академическом курсе появилась наука в современном объективном понимании этого слова». См.: К столетию нашей Академии // ЦВ., 1909. №50-51. Ст.1581.

4 До 1869 г., согласно первому академическому уставу 1814 г., степень кандидата и магистра богословия являлись учебными. Степень магистра богословия выдавалась всем выпускникам одной из четырех академий, окончивших полный курс по первому разряду, степень кандидата – окончившим курс по второму разряду. Докторская степень по традиции вручалась только лицам священного сана. Из 30- ти докторов богословия первой половины XIX века только один не был священником. Этим единственным исключением стало присуждение в декабре 1857 г. степени доктора богословия профессору Афинского университета Георгию Маврокордато. См. об этом подробнее: Сухова Н.Ю. Система научно-богословской аттестации в России в XIX – начале XX в. М.: Изд-во ПСТГУ, 2009. С. 81, 309, 347, 411.

5 По уставу 1869 г. – доктора богословия, по уставу 1884 г. – доктора богословия, доктора церковной истории или доктора церковного права.

6 Титлинов Б.В. Духовная школа в России в XIX столетии. Вып. второй. (Протасовская эпоха и реформы 60-х годов). Вильна: Тип. «Артель Печатного Дела», 1909. С.409. Правда, справедливости ради необходимо отметить, что такие штаты просуществовали вплоть до начала первой мировой войны, несмотря на то, что жизнь, особенно в крупных городах, существенно подорожала. См. об этом: Шавельский Г., прот. Русская Церковь пред революцией. М., 2005. С.292–293; Соколов Л. К вопросу об улучшении материального и служебного положения лиц в духовно-учебных заведениях // ЦВ., 1894. №32. С. 499–501; №34. С. 531– 532;Обидная несправедливость. (К вопросу об увеличении жалованья служащим в духовно-учебных заведениях) // ЦВ., 1908. №41. Ст. 1267; Титлинов Б.В. К вопросу о материальном обеспечении педагогического персонала духовной школы (Историческая справка) // ЦВ., 1908. №43. Ст. 1333–1338; О необходимости улучшить материальное положение лиц, состоящих на службе в Духовных Академиях // ЦВ., 1913. №12. Ст.353–359. См. также исторический очерк Штатов духовно-учебных заведений: Проф. Т. Новые штаты духовно-учебных заведений / / ЦВ., 1913. №31. Ст. 950–953; Проф. Т. Штаты духовных академий // ЦВ., 1913. №39. Ст. 1208–1212; Проф. Т. Еще о штатах духовных академий // ЦВ., 1914. №5. Ст. 134–137; №13. Ст. 393–397.

7 Сухова Н.Ю. Указ. соч. С. 534.

8 Голубинский Е.Е. История Русской Церкви. Том I: Период первый, Киевский

или домонгольский. Первая половина тома. М., 1880. – XXIII с., 792 с., 1с.

9 Цит. по: Полунов А.Ю., Соловьев И.В. Жизнь и труды академика Е.Е. Голубинского. М.: Крутицкое Патриаршее подворье, Общество любителей церковной истории, 1998. С. 20.

10 Голубцов С.А. Николай Федорович Каптерев и его труды об эпохе Патриарха Никона и царя Алексея Михайловича. М., 2003. С. 5.

11 Сухова Н.Ю. Указ. соч. С. 70–71.

12 Флоровский Г., прот. Указ. соч. С. 418.

13 ЖЗС СПбДА за 1888–1889 уч. г. СПб., 1894. С. 123–130.

14 Там же. С. 125.

15 Там же. С. 126–128.

16 Там же. С. 127.

17 Там же. С. 128.

18 Там же. С. 126.

19 ЖЗС СПбДА за 1908–1909 уч. г. СПб., 1909. С. 341–342.

20 ЖЗС СПбДА за 1909–1910 уч. г. СПб., 1910. С. 7.

21 ЖЗС СПбДА за 1888–1889 уч. г. СПб., 1894. С. 129.

22 Там же. С.129. Что касается «неправильного направления во взглядах», то в этом случае весьма уместным будет привести известные слова проф. Е.Е. Голубинского, высказанные им в ответ на многочисленные, иногда справедливые, а часто незаслуженные, упреки со стороны его оппонентов: «История бывает трех родов: тупая, принимающая все, что оставило нам прошлое… лгущая, которая не обманывается сама, но обманывает других, которая из разных практических побуждений представляет белое – черным и черное – белым… и настоящая, которая стремится к тому, чтобы по возможности верно и по возможности обстоятельно узнавать прошлое… Предоставляя желающим и произволяющим быть сторонниками истории тупой или лгущей, я с своей стороны есмь горячий почитатель истории настоящей». Цит. по: Полунов А.Ю., Соловьев И.В. Жизнь и труды академика Е.Е. Голубинского. М.: Крутицкое Патриаршее подворье, Общество любителей церковной истории, 1998. С. 18.

23 В 1894 г. Е.П. Аквилонов представил диссертацию на соискание степени магистра богословия на тему «Церковь. Разбор научных определений церкви и апостольское учение о ней, как о теле Христовом». Несмотря на положительные отзывы рецензентов – проф. А.Л.Катанского и проф. Ф.А.Тихомирова, Св. Синод отказал в утверждении соискателя в искомой степени на основании отрицательных отзывов митрополита Московского Сергия (Ляпидевского) и епископа Каневского Сильвестра (Малеванского), ректора КДА. История получила широкую огласку. В январе 1899 г. и. д. доц. Е.П. Аквилонов представил на соискание степени магистра богословия переработанное сочинение на тему «Новозаветное учение о церкви. Опыт догматико-экзегетического исследования. СПб., 1896 г.». На этот раз все прошло благополучно, и Синод утвердил соискателя. Наученный горьким опытом, для докторской диссертации протоиерей Евгений Аквилонов избрал более «безопасную» тему «О физико-телеологическом доказательстве бытия Божия». За представленную монографию он был удостоен степени доктора богословия в 1905 г. См. подробнее о самой магистерской диссертации: Флоровский Г., прот. Указ. соч. С.420; Владимир (Сабодан), митрополит. Экклезиология в отечественном богословии. – К., 1997. С. 226; Лисовой Н.Н. Обзор основных направлений русской богословской академической науки в XIX – начале XX столетия // БТ. Сб. 37. М.: Издательский Совет Русской Православной Церкви, 2002. С. 61–63.

24 ЖЗС СПбДА за 1894–1895 уч. год. СПб., 1908. С. 72.

25 Там же. С. 73.

26 Там же. С. 120–121.

27 Ястребов И.И. Миссионер Высокопреосвященнейший Владимир, Архиепископ Казанский и Свияжский. Казань, 1898.

28 Руновский Н.П.Церковно-гражданские законоположения относительно православного духовенства в царствование Императора Александра II. Казань, 1898.

29 См.: Сухова Н.Ю. Указ. соч. С. 611.

30 ЖЗС СПбДА за 1898–1899 уч. г. СПб., 1905. С. 147.

31 «…Самая тема его исследования, по ясному и прямому смыслу синодального циркуляра 1899 г., не могла быть допущена на соискание ученой богословской степени (даже и магистерской), как «взятая из слишком недавнего прошлого», точнее – настоящего времени: то этого уже достаточно, чтобы лишить нас возможности признать автора достойным степени доктора». Антоний (Храповицкий), архиепископ. Отзыв о сочинении доцента СПб. духовной академии Б.В.Титлинова: «Духовная школа в России в XIX столетии», поданном на соискание докторской степени // Колокол, 1911. №1664. 20 октября. С. 3.

32 Полное название: «Алексей Степанович Хомяков». Том первый. Книга I. Молодые годы, общественная и научно-историческая деятельность Хомякова (стр. I–XVI+866+XIII). Книга II: Труды Хомякова в области богословия (стр. 867– 1422+VIII). Рассмотрение диссертации проходило в СПбДА 19 декабря 1902 г. Утвержден указом Св. Синода от 18 марта 1903 г. за №2330.

33 Защита проходила 29 ноября 1909 г. Утвержден указом Св. Синода от 27 января 1910 за №1242. См.: Магистерский коллоквиум прот. С.В. Петровского // ЦВ., 1909. №52. Ст. 1633–1636.

34 Титлинов Б.В. Ответ на «отзыв» архиепископа Антония Волынского о книге Б.В. Титлинова: «Духовная школа в России в XIX столетии». К характеристике положения богословской науки в России. СПб.: Тип. М. Меркушева, 1911. С. 3.

35 ЖЗС СПбДА за 1894–1895 уч. год. СПб., 1908. С. 111–112.

36 Справедливости ради надо отметить, что для современного исследователя эти отчеты представляют ценный источник по истории академий в целом и по изучению тематики лекционных курсов профессоров академий в частности.

37 Правила для студентов С.-Петербургской Духовной Академии, составленные Правлением Академии на основании §§ 189 и 125 б. 4. Устава Православных Духовных Академий. СПб.: Типография И.В. Леонтьева, 1911. С.11.

38 По академическим вопросам: аксиоматичность богословия. Мнения и отзывы // ЦВ., 1907. №2. Ст.43.

39 Например, в Санкт-Петербургской духовной академии было несколько случаев, когда соискатели успешно защищали свои диссертации, но не утверждались, без указания причины, Св. Синодом. Так, например, в 1911 г. было отклонено ходатайство об утверждении в степени магистра богословия А.Н. Котовича за сочинение «Духовная цензура в России в первой половине XIX века (1799-1855гг.)»; в 1914 г. – сочинение и. д. доц. В.А. Беляева «Лейбниц и Спиноза» (Историко- критическое исследование системы Лейбница как опровержения пантеистической системы Спинозы и как попытки дать философское обоснование христианского теизма); в 1915 г. не был утвержден священник Петр Преображенский, настоятель церквей при Императорской русской миссии в Карлсруэ и Баден-Бадене, за сочинение на тему «Летописное повествование св. Феофана Исповедника. Исследование из области византийской историографии». Все три диссертации были отклонены, несмотря на положительные отзывы рецензентов и успешные магистерские коллоквиумы. Любопытно, как сложилась дальнейшая судьба этих соискателей. После февральской революции 1917 г. академия согласно указу Св. Синода в своем управлении начала руководствоваться новыми временными правилами. Пункт 14-й этих правил гласил: «Ученые степени магистра богословия и доктора богословских наук присуждаются советом академии с доведением о сем до сведения Святейшего Синода» (ЦГИА СПб. Ф. 277. Оп. 1. Д. 3870. Л. 99об.). В результате на заседании Совета Академии 20 мая 1917 после зачтения соответствующих справок и обсуждения вопроса все три вышеперечисленных соискателя были утверждены в степени магистра богословия (Там же. Л. 97.). Св. Синоду оставалось только сообщить своим указом о принятии к сведению этого постановления Совета духовной академии, который последовал за №7701 от 14 июля 1917 г. (ЦГИА СПб. Ф. 277. Оп. 1. Д. 3871. Л. 3об. –4.).

40 Цит. по: Пальмов И., проф. Памяти Владимира Ивановича Ламанского († 19 ноября 1914 г.) // ЦВ., 1914. №49. Ст.1485.

41 См. например: Соколова Л.И. Предисловие // Святитель Феофан Полтавский, Новый Затворник. Творения. СПб.: «Общество святителя Василия Великого», 1997. С.4: «Преосвященный Феофан в период своего ректорства в Санкт-Петербургской Духовной Академии, несмотря на все протесты части профессуры, подпавшей под влияние Запада, заявляемые во имя антихристовой «свободы», исповеднически исполнял свой священный долг. Он всегда был мужественным и бескомпромиссным защитником Святоотеческого Православия». Еще: Очерки истории Санкт-Петербургской епархии. Ред.-сост. митр. С.-Петербургский и Ладожский Иоанн (Снычев). СПб.: «Андреев и сыновья», 1994. С.210: «К сожалению, именно Болотов и его менее одаренные коллеги подвели основание под академическое вольнодумство, так что в XX в. традиционно-православные греческие богословы будут говорить о «протестантствующей русской школе», основанной Болотовым… Так разошлись пути науки и богословия. Академиям предстояло взрастить свои самые горькие плоды – нигилистов, Гапона, обновленцев».

42 См. об этом: Бронзов А., проф. Немцы: их «засилье» и «ученость» // ЦВ., 1914. №47. Ст. 1416–1420; Никольский П.В. Немецкое влияние в богословской науке // ЦВ., 1914. №49. Ст. 1490–1492; Бронзов А. Гипноз «бесчестных и позорных варваров» // ЦВ., 1914. №41; К судьбам русской школы // ЦВ., 1915. №2. Ст.33–40; Светлов П., проф.-прот. Вопрос о неметчине в русском богословии // ЦВ., 1915. №2. Ст. 44–48; №4. Ст.102–110; Светлов П., проф.-прот. Разнемечивание России / / Колокол. 1914. №2537. С.1; Педагог. К немецкому засилию в нашей богословской науке // Колокол. 1915. №2831. 17 октября. С. 3; Петровский А., прот. Историко- критический метод изучения Св. Писания в патристической литературе // ЦВ., 1915. №9. Ст. 265–270; См. также: Петровский А., прот. Статья «Историко- критический метод изучения Св. Писания в патристической литературе», в изложении и освещении проф.-прот. о. Светлова // ЦВ., 1915. №22. Ст.663–669.

43 Герд Л.А. Неизданное письмо В.В.Болотова И.С. Пальмову // ХЧ., 2000. №19. С. 45.

44 Тарасова В.А.Высшая духовная школа в России в конце XIX – начале XX века. История императорских православных духовных академий. – М.: Новый хронограф, 2005. С. 30.

45 Глубоковский Н.Н. Памяти покойного профессора Алексея Петровича Лебедева (Под первым впечатлением тяжелой утраты) // Лебедев А.П. К моей учено-литературной автобиографии и материалы для характеристики беспринципной критики: Сборник памяти А.П.Лебедева. – СПб.: Издательство Олега Абышко, 2005. С. 61–62.

46 Там же. С. 62.