Проблема веротерпимости в Российской империи в начале ХХ века

Протоиерей Максим Хижий

Проблема веротерпимости и свободы совести является одной из актуальных проблем нашего времени. Дискуссия по этому вопросу неизбежно заставляет обратить внимание на опыт прошлого. В начале ХХ столетия, в годы первой российской революции, царское правительство провозгласило новый религиозный курс на веротерпимость. Это, вопреки ожиданиям кабинета С.Ю. Витте, не привело к стабилизации общества, а лишь породило новую волну противостояния в стране, раздираемой революцией.

Указ 17 апреля 1905 года существенно подрывал «господствующее положение» Православной Церкви. Он предоставлял широкие права населению империи на определение своей конфессиональной принадлежности, что сразу привело к массовым отпадениям от православия. Священноначалие сдержанно встретило новый закон, предупредив власти о неготовности российского общества и самой Церкви к радикальной либерализации вероисповедной политики. Используя свое влияние в правых фракциях Думы, Синод добился блокирования большинства законопроектов по религиозным вопросам1. Но было бы неправильно сводить позицию епископата только к попыткам оказать давление на власти через своих депутатов в правых фракциях2. Еще за два месяца до опубликования Манифеста, на молебне, посвященном дню основания Санкт-Петербургской духовной академии, ее ректор, епископ Сергий (Страгородский), предупреждал, что в ближайшее время «необходимо ожидать великих потрясений и перемен, положение нашей Православной Церкви должно измениться самым существенным образом»3.

Архиерей прекрасно осознавал неготовность духовенства к «грядущему огненному искушению»: «Судить нас будем уже не мы сами и наше благосклонное начальство […] нас судить будет сама Божия Церковь, сам народ православный, который вверил нам церковное дело и который без всякого сожаления отвернется от нас, выбросит нас вон, если найдет в нас лишь гроб повапленный, лишь соль, потерявшую силу»4.

Владыка Сергий предупреждал и власти империи о серьезных последствиях поспешной либерализации для страны, так как «для церкви важно качество ее последователей, а не количество […], тогда как для государства весьма важно, чтобы, по возможности, все были бы хорошими людьми, и это определяется их православием». Очевидно здесь однозначное понимание роли главной конфессии России в воспитании народа.

Иерархия Православной Церкви понимала очевидную нелепость, с религиозной точки зрения, отсутствия свободы личного выбора веры, но активно выступала против предоставления права пропаганды своих убеждений другим вероисповеданиям. Эту мысль озвучил епископ Сергий (Страгородский), считавший не делом православных «хлопотать о защите сектантов», но при этом пессимистично относившийся к стараниям некоторых сил «укрепить внешние стены» официального вероисповедания империи. Он полагал, что неразумные надежды на охранительные законы приведут Церковь к внутреннему разложению. Мнение будущего патриарха не соответствовало позиции черносотенных кругов Империи, пытавшихся заручиться поддержкой Церкви в борьбе с Указом о веротерпимости. Взгляд владыки Сергия сочетал подход церковного администратора и православного богослова и перекликался с мыслями философа либерального лагеря Е.Н. Трубецкого, полагавшего, что «править людьми независимо от их вероисповедания, убеждения и воли – сущая нелепость с христианской точки зрения; если христианство требует совершенно свободного единения людей со Христом, то принудительная теократическая власть с государственными полномочиями ему по существу противна»5. Впрочем, и мысли редактора «Нового времени» Л.А. Тихомирова, представителя консервативного направления, о том, что все «живущее в Церкви фиктивно, способно лишь умножать неверие», совпали с идеями противоположного лагеря6.

Архиепископ Антоний (Храповицкий), тесно связанный с СРН, был более категоричен в обличении ошибочных, с его точки зрения, деяний власти. Владыка указывал на то, что предоставление некоторых прав (даже не равноправия!) религиозным меньшинствам уже привело к пропаганде иноверия через «хитрость, обман и насилие»7. Действительно, в империи было достаточное количество подобных примеров8. Основатель Русской монархической партии В.А. Грингмут в статье «Кризис православия»9 писал об ущемлении прав православной веры и неприкрытой полонизации населения во «имя религиозной свободы». Владыка Антоний также считал, что в грабежах поместий, захватах земли было виновато отчасти и правительство, не только социальной, но и, прежде всего, вероисповедной политикой. Он писал: «Итак, забрав в свои руки народную совесть, сделав себя в глазах народа показателем истинной веры, может ли русское правительство отказаться от православия прежде, чем народ будет оглашен в последнем сознательно?». Волынский архиерей не сомневался в превосходстве православной проповеди над сектантскими беседами, поскольку сам был ярким проповедником, блестяще владевшим словом. Но далеко не все, знавшие подлинное положение дел, разделяли такой оптимизм.

Архиепископ Сергий (Страгородский) считал привычную церковную проповедь «мирного времени» с привычным набором «заученных силлогизмов» «деревянным оружием», «картонной стеной». Архиерей предупреждал своих семинаристов, что в ближайшем будущем от них потребуется не «показная ученость», а «вера и пламенная ревность, проникновенность духом Христовым, привычки жизни по Христу, настоящей православной учености, настоящего опытного познания христианства […], чтобы мы писали не чернилами, да еще может заимствованными из чужих чернильниц, а кровию из нашей собственной груди». Иначе видел ситуацию не только архиепископ Сергий (Страгородский). Синодальный миссионер протоиерей Иоанн Восторгов, один из вождей Союза Михаила Архангела, в своем отчете об инспекторской поездке по епархиям с печалью констатирует, что священников, сочувствующих левым партиям, много, а еще больше индифферентных к своему служению: «Я нарисовал бы здесь картины такого глубокого равнодушия священников ко всему духовному, такого небрежения в молитве, в богослужении, в проповеди, такого ужасающего пособничества всякому сектантству, что просто удивляешься не тому, что у нас есть сектантство, а тому, что весь народ не ушел в секты»10. В отдельных случаях черносотенцы оказывали давление на высшую иерархию, заставляя ее выступать публично против решений правительства в вероисповедных вопросах. Одним из таких примеров было дело о строительстве в Петербурге буддистской молельни. Не только сочувствовавшие правым епископы, такие как Никон (Рождественский), но и далекие от них, как митрополит Санкт-Петербургский Антоний (Вадковский), пошли на поводу у черносотенной пропаганды. Дело о постройке буддистской молельни в столице империи всколыхнуло праворадикальные общины по всей стране. На имя митрополита Санкт-Петербурга шли телеграммы следующего содержания: «Поругивается Святая Православная Церковь, побеждается диаволом Христова вера. Ужели Святители допустят тяжкое нечестие, влекущее за собой проклятие Божие на православную Россию»11, капище «является осквернением святых мощей защитника православия Александра Невского»12.

Обычно негативно относившийся к правым партиям владыка Антоний (Вадковский) незадолго до своей кончины, в октябре 1910 года, обращается с письмом к обер-прокурору С.М. Лукьянову. Епископ столицы, завершающий многолетний жизненный путь, с горечью пишет: «Петр Великий, без сомнения, содрогнулся бы, если бы ему кто-либо сказал, что на этом месте будет стоять…»13.

Владыка солидарен с предложением правых о выкупе здания буддистской молельни и превращении его в православный храм или, в крайнем случае, разборке его на кирпич. В письме иерарх сетует на то, что правительство приняло столь ответственное решение, не посоветовавшись ни с Синодом, ни с правящим архиереем.

К полемике вокруг скандальной стройки подключился авторитетный церковный публицист, проповедник, издатель «Троицких листков», отмеченных специальной Макарьевской премией Синода, Вологодский архиепископ Никон (Рождественский).

Владыка солидаризировался с позицией Санкт-Петербургского митрополита Антония. Но, в отличие от него, он был намного жестче в выражениях. В своей статье-проповеди архиепископ потребовал анафематствования тех христиан, кто потворствует строительству «языческих капищ»14. Таким образом, архиерейское отлучение было направлено в адрес царского правительства и его премьер-министра Столыпина. Это вполне соответствовало давним чаяниям черносотенцев, активно поносивших со страниц своих газет главу кабинета.

Усилия лидеров черносотенных организаций не достигли своих целей. Столыпин и правительство не отказались от принятого решения. Председатель Совета Министров, в ответ на ходатайство обер-прокурора, писал, что телеграммы на имя Высокопреосвященного Антония «являются следствием искусственно поднятой крайне правой прессой агитации». Столыпин был убежден в правильности политического курса его кабинета, полагая, что правые «придают этому сооружению тенденциозное, да и крайне преувеличенное значение» для обычной агитации против правительства15. Первый министр был недоволен недальновидностью отдельных членов Синода, позволивших втянуть себя в политические интриги радикалов, ибо «с точки зрения интересов христианства […] сооружение буддийской молельни не имеет большего значения, чем наличие в столице еврейских и магометанских молитвенных домов, синагог и мечетей»16. Действительно, на тот момент в столице существовало десять еврейских синагог (что для крайне правых должно было быть ужаснее всего!) и четыре мечети. Если вопрос о мусульманском здании был решен быстро, то с буддистским храмом согласования затянулись на годы. Правительство приняло серьезные меры для ограничения масштабов строения, контролировало внешнее убранство фасада здания. Отдельным постановлением было запрещено создание подобия монастыря-дацана. Власти следили за тем, чтобы буддистская община не превратилась в рассадник «вредных идей», наблюдало за сбором финансовых средств, уплатой таможенных пошлин с утвари.

Правительство не отступило от своих намерений, но волна общественного недовольства, поднятая черной сотней, заставило его действовать осмотрительнее, с соблюдением бюрократических правил в полном объеме. Праворадикальные элементы, в ответ на твердую позицию власти, обещали собрать «сотни людей, давших обет разрушить молельню». Столыпин выразил готовность дать отпор «проявлениям необузданной анархии» и строго наказать виновных. Премьер с горечью констатировал, что ряд членов Синода поддался погромной риторике правых экстремистов, которые «стремятся убедить своих сторонников, будто допущением постройки восстанавливается в России язычество […], поругание Христа допускается правительством сознательно, так как значительная доля правящего класса исповедует масонство»17. Столыпин негодовал по поводу нелепой аргументации провокаторов. В сложившейся ситуации члены Синода вынуждены были отказаться от поддержки антиправительственных выступлений СРН, признав таким образом, что опыт сотрудничества с праворадикальными организациями оказался крайне неудачным.

Как правило, такая кооперация осложняла непростые отношения иерархии и светской власти, а также обнажала различие подходов СРН и Церкви к решению конфессиональных проблем. Так, правые радикалы не поддержали инициативу епископата в протесте против возведения в столице здания мечети. Причиной этому была явная симпатия черносотенцев к последователям ислама: правым радикалам импонировала антизападническая пассионарность некоторых течений мусульманства, авторитарность, традиционализм этого социума, совпадавшие с «союзническими» представлениями об идеальном общественном устройстве18.

Несмотря на то, что различные политические силы Империи пытались использовать авторитет Церкви в своих целях, наиболее дальновидные архиереи предвидели последствия решений правительства для судеб российского православия. Позиция архиепископа Сергия (Страгородского), будущего Патриарха, одного из наиболее авторитетных членов Святейшего Синода, полностью отвечала интересам Церкви и не утратила своего значения в наши дни.

Примечания

1 См.: Протоиерей Владимир Рожков. Церковные вопросы в Государственной Думе. М.: Изд-во Крутицкого подворья, 2004. 560 с.

2 Несмотря на всю остроту межконфессиональных отношений, любопытный документ под названием «Архипастырская челобитная» был опубликован в консервативной прессе. Архиепископ Рижский Агафангел (Преображенский) обратился к священникам своей епархии во время карательной экспедиции против крестьян с просьбой о «покровительстве невинным и о смягчении участи виновных» вне зависимости от вероисповедной принадлежности. См.: Колокол. 1906. 27 января.

3 Архиепископ Сергий (Страгородский), архиепископ. Слова и речи. СПб., 1905. С.33.

4 Там же. С. 34.

5 Взыскующие града. Хроника частной жизни русских религиозных философов в письмах и дневниках. М., 1997. С. 201.

6 Тихомиров Л.А.Апология веры и монархии. М.,1999. С. 134.

7 Никон (Рождественский), архиепископ. Дневники. Минск, 2004. С. 349.

8 Евлогий (Георгиевский), митрополит. Путь моей жизни. М., 1994. С. 143.

9 Церковный голос. 1906. №3. С. 56.

10 РГИА. Ф. 1569. Оп. 1. Д. 54. Л. 45.

11 РГИА. Ф. 821.Оп. 133. Д. 448. Л. 105.

12 Там же. Л. 104.

13 Там же. Л. 95.

14 Никон (Рождественский), архиепископ. Указ. соч. С. 99.

15 РГИА. Ф. 821.Оп. 133. Д. 448. Л. 89.

16 Там же. Л.89.

17 Там же. Л.80.

18 Социальный нейтралитет мусульман в период революции являлся мощным противовесом революционной стихии. Если до революции мусульман империи можно было характеризовать как относительно обособленный от российского общества социум, то их поведение в условиях революционного кризиса свидетельствовало о том, что они показали свою ответственность за сохранение общего Российского государства. Манифест 17 октября (а в этот день начался священный для мусульман месяц рамазан) мусульманская общественность встретила с ликованием, тем более что появление законодательной Государственной Думы, с мусульманской точки зрения, вполне соответствовало Корану. Мусульманское духовенство (как и православное) предостерегало от участия в смуте, требовало хранить присягу Государю. Однако были и мусульмане, сочувствовавшие кадетам. См.: Исхаков С.М. Первая российская революция и мусульманское движение // Отечественная история. 2005. №5. С.63-78.